Туристический клуб Странника Дори Республика Крым

Написать письмо Страннику: strannik@strannik.crimea.ru     Контактные телефоны: +7 978 719 55 89 Viber, WhatsApp

После осмотра Опука, Дюбуа де Монпере хотел добраться до почтовой станции Аргын, (эта станция ныне не существует, находилась на отрогах Парпачского хребта недалеко от поселка Ленинское, который мы часто проезжаем  в наших турах по Крыму, по дороге в Опукский заповедник; примечания курсивом Странника Дори, в дальнейшем  - прим. С.Д.), расположенную в 30 верстах от горы.
Теперь это земли заброшенные и пустынные, (этой пустынностью и малолюдностью они нас и привлекают в первую очередь в наше время, но некогда все было не так.
Я думаю, всем путешествующим по этим местам в наше время туристам, будет интересно узнать как было здесь 150 лет назад; Какие были традиции. как жили народы в этой местности. Наблюдения записанные в этой статье приводятся европейцем, интересен его взгляд на этот особый колорит крымского востока, у меня даже появилась идея  устроить такой этнографический ужинПодмигиваю прим.С.Д.).

 

Я думаю, не раз путешествующие со мной в этих местах, особенно бывавшие на туре, (или собирающиеся в тур) по восточному Крыму c посещением земель Киммерийских, глядя на эту карту смогут представить себе маршрут путешествия Дюбуа де Монпери и вообразить себя путешествующими вместе с ним.
Ниже привожу описание Дюбуа де Монпере своего интересного
путешествия в этой местности в 1833 году:


"Пусть те, кто хочет знать, что значит путешествовать среди ногайских татар, (Д. де М. называет так степных татар, по типу более похожих на монголов, в отличие от горных, которые являются отатаренными потомками других народов;
прим. С.Д.), следуют за мной в течение этого долгого дня, когда один, не зная языка, я был вынужден подвергнуться всем капризам обитателей степи.
Часть Керченского полуострова, от Аргына до Таврической гряды, бедна источниками.
Чтобы поправить дело, татары роют бассейны в грунте, укрепляя стенки; это единственный способ напоить скот.

Полуостров почти лишен растительности, нет ни рощицы; татарский скот все уничтожил; однако кое-где можно обнаружить остатки лесов, в старину покрывавших часть полуострова.
Я имел приказ губернатора, обязывавший предоставлять мне лошадей в деревнях.
Те, которых мне дали в Опуке, были так плохи, что мы могли ехать только шагом.
Мой татарский проводник, которым был ни больше, ни меньше как деревенский омбаши, (деревенский староста;
прим. С.Д.), приносил какие только мог извинения, говоря, что у них в деревне нет ни овса, ни сена, ни травы.
Он подал мне надежду, что в ближайшей деревне дела пойдут лучше.

Тем временем северный ветер дул что было силы.
Куйясс был первой деревней, где у нас была остановка. (ныне не существует, по всей видимости Д. де М., здесь что-то напутал, ближайшая деревня до Опука была так же ныне не существующая Кир-кояш, которая находилась за Кикр-Кояшским озером;
Ныне видны лишь ее следы и фундаменты прим. С.Д.).

Однако она находилась лишь в трех верстах от Опука, на вершине плато, за пересохшим озером.
В ней не было воды, и каждый день упряжка из четырех быков должна была отправляться к источнику Киммерика в 4,5 верстах отсюда.
После трех верст езды ждать еще два часа, пока приведут свежих лошадей из деревни Табуны, (Не знаю такой;
прим. С.Д.), не слишком весело, особенно находясь при этом в самой убогой татарской хижине, которую только можно встретить в степи, без окон и каких-либо удобств, кроме очага с горящей соломой.

Омбаши не мог предложить мне другого приюта, кроме хижины для гостей, которая имеется в каждой деревне и где община оказывает гостеприимство.
Общее правило таково, что нельзя требовать, чтобы татары провожали вас дальше ближайшей деревни.
Мулла стал моим новым проводником до деревни Узунлар, что в 8 верстах от Куиясса: у нас были хорошие лошади, и мы поехали рысью, оставляя слева изолированную скалу и озеро Ильтар-Алчик. (так он назвал Узунларское озеро и гору Кончек;
прим. С.Д.).
Узунлар (по-татарски виноградники), (здесь у Д.де М. неточность и неверный перевод. Это родоплеменное тюркское слово имеет отношение к указанию длины  - «узун» - длинный;
прим. С.Д.), находится в низине, на оконечности озера, посреди залежей складчатой глины.
Я нашел здесь лишь изнуренную лошадь, которую омбаши, кривоногий, с покрасневшими глазами, без церемоний отнял у татарина, который только что привел своих верблюдов из степи.
Что сказать об усердии несчастного животного, которое только что гоняло верблюдов с их широкими шагами.

Проводник, которого мне дали до деревни Чокуль, (ныне не существующей на территории полигона; прим. С.Д.), отстоящей на три версты, шел пешком быстрее, чем я верхом на моем скакуне; отчаявшись заставить двигаться мою лошадь, я поменялся ролью с проводником и прошел пешком между озером и оконечностью Аккосова вала, (Киммерийский вал или Ассандров; прим. С.Д.), который кончается между деревнями Чокуль и Узунлар.
В Чокуле — никакого омбаши, никто не отвечает на наш призыв; все прячутся: тогда мой проводник, собрав все свое мужество, провожает меня до Кенегеза, (Ныне село Прудниково;
прим. С.Д.), в 1,5 верстах отсюда, где меня поджидают другие превратности.
Нет омбаши; хижина для гостей закрыта; ключ в кармане у омбаши; мой проводник оставляет меня у двери и уходит.
Я останавливаю прохожих, которые отводят меня к омбаши, хорошо зная, что он отсутствует.

Наконец, один татарин сжалился надо мной и отвел меня к старому мулле, который зажег огонь из кизяка (Паллас называет сухой навоз или кирпич из навоза по-русски) и дал мне кусок хлеба, в то время как послали в степь за лошадьми.
Они были превосходны, и вскоре я прибыл в Даутели, (Марфовка;
прим. С.Д.), большую деревню с источниками приятной воды и двумя большими мечетями, из которых одна была украшена минаретом.


Их изящество контрастировало с бедностью мечетей в деревнях, которые я только что проезжал и где видел лишь убогие темные хижины с войлоком вместо ковра посредине и ничего более: они не выбелены и не оштукатурены; вестибюль с проваленной крышей и полуразвалившейся стеной не прибавляет им вида.

Новая остановка; было 4 часа вечера, а я проделал всего 21,5 версты.
На этот раз омбаши дал мне повозку, вроде русской телеги, и я надеялся ехать прямо в Аргын; но, к несчастью, на моем пути появилась еще одна деревня по имени Седжеут (возле поселка Фонтан на Парпачском хребте;
прим. С.Д.): мой проводник ни за какую цену не захотел идти дальше; он передал меня, как тюк с товаром, омбаши новой деревни, и уехал, не взяв платы.
Приближалась ночь; я умолял омбаши отправить меня как можно быстрее в Аргын.

Вместо ответа он показал мне на небо и заявил, что дальше следовать невозможно. — Бояр, (обращение татар к русским, соответствующее «сударь», «господин»), оставайтесь у нас, — сказал он.— У вас? Но у меня нечего есть!
— Это неважно; у нас еды и питья в изобилии: мы отлично вас устроим; у вас будет хороший хозяин и хорошая постель, и завтра, с первым криком петуха, мы дадим вам хорошую повозку, которая отвезет вас в Аргын.
К тому же у нас Байрам (праздник), и сегодня никто не станет вас провожать: это невозможно.
Против таких доводов нечего было возразить, и я со вздохом последовал за омбаши, который привел меня в дом одного из первейших обитателей деревни; это был высокий старик с античными чертами лица, контрастировавшими с чертами ногайцев, к которым он явно не принадлежал.

Расположившись у очага, где горел кизяк, я думал о долгом вечере, который мне придется провести, подавляя зевоту, когда омбаши пришел за мной, и пригласил к одному из деревенских богачей, у которого справляли праздник, о котором я ничего не мог знать, поскольку перечень татарских праздников не указывает ничего подобного в канун 6 ноября.
В этот день никто не должен ничего есть до захода солнца.
Омбаши провел меня через низкие двери не более 4 футов высоты, и я оказался в гостиной именитого татарина. Это также Восток в Европе.


По всему периметру комнаты, имевшей 15 футов в длину и столько же в ширину, шел низкий диван, покрытый ковром татарской выделки.

Середина пространства с полом из убитой глины была покрыта большим серым войлоком, на котором стоял очень низкий табурет со свечой.
Напротив двери хозяин в коричневой суконной накидке, подбитой желтым мехом, сидя по-турецки, поглаживал небольшую бороду; он поприветствовал меня, в согласии со всем обществом, словами «кош-келдим» (добро пожаловать) и указал место рядом с собой.
Дюжина татар в шубах из овчины и черных барашковых шапках на голове уже собрались, и каждую минуту прибывали новые приглашенные.

Каждый в дверях, держась прямо и прижав руку к сердцу, произносил традиционное «кош-келдим», на что все собрание отвечало «Аллах раз ол-суне» (Бог воздаст).
Некоторые татары, возможно приезжие, совершали другую церемонию.
Начиная с самых почтенных, которые протягивали им правую руку, они держали ее в обеих руках и подносили ко лбу, обходя таким образом все собрание.

Когда мулла или хаджи (паломник в Мекку) входил, каждый вставал, и на этот раз у него брали руку, чтобы поднести ее ко лбу: для них были оставлены почетные места.
Самые молодые довольствовались лишь приветствием и удалялись в соседнюю комнату, где могли вволю предаваться играм и веселью.

Вскоре прибыла музыка. Музыка в Седжеуте!
Бог мой, какой шум: мои уши все еще содрогаются от ужаса: однако оркестр состоял только из флажолета, имеющего вид кларнета, пронзительный звук волынки и из огромного барабана.
Лишь татарские и цыганские уши способны выдержать подобную гармонию.

Барабанщик славился во всей округе ловкостью обращения со своим инструментом.
Следуя мелодии флажолета, он то замедлял, то ускорял темп: то это была тяжелая и неторопливая поступь верблюда, то рысь лошади; или слышалась пальба из ружей целого полка вперемешку с артиллерийскими залпами; наконец, это звучало как батарея орудий 48 калибра, пробивающая брешь в стене, которая рушилась; бравый барабанщик не жалел сил; он стучал, рискуя продырявить свой барабан, дабы вызвать восхищение присутствующих, которые, казалось, обратились в слух.
Меня спросили, нахожу ли я это приятным; что ответить на такой коварный вопрос?

Я сказал им, что да, и вызвал их одобрение этой похвалой, которую другие сочли бы подозрительной, видя меня в этой низкой холодной хижине, где я был зажат среди 20 татар, вынуждавших меня слушать этот шум и гром в клубах синеватого дыма от курительных трубок.
Чтобы почтить меня окончательно, в честь моего прибытия исполнили избранный отрывок, позволявший судить о мастерстве музыкантов; и в самом деле, я признаю, что барабанщик был отличным артистом в своем роде, столько умения он вкладывал в свои рулады на инструменте;

Наконец, они пошли играть в другое место, развлекая молодых людей и женщин. В течение этого времени, к семи часам с половиной, подали первый ужин.
Табурет перевернули; наверх поставили большой поднос из луженой меди, полный кусочками жирной баранины, разрезанными в форме карамелек, и пять-шесть сортов печенья, в виде хвороста, в форме розетки, квадратиков и самых разнообразных фигур.
Женщины вложили сюда все их искусство.

Принесли также рагу из птицы; ели мед с лепешками, правда, из плохо пропеченного теста, так что даже несколько татар, как и я, решили их отложить.
Когда с угощением было покончено, первый мулла (их было не менее четырех, и я сидел между двумя из них) прочел обычную молитву, протягивая руки, как бы желая, чтобы на них полили сверху водой; потом он провел ими по лбу и бороде, что проделали и все присутствующие.

На десерт затем была музыка.
Угощение было лишь предвестием ужина, который давался в полночь, согласно обычаю, и в течение четырех долгих часов ожидания вежливость не позволяла мне покинуть занимаемый мной угол в этом почтенном собрании, где можно было пошевелиться лишь затем, чтобы поменять точку опоры, с одной согнутой ноги на другую.

Я видел, что многие не произнесли и четырех слов в течение этого долгого промежутка времени, и их единственным занятием было набивать трубку за трубкой, курить и стучать ею о табурет, вытряхивая пепел.

Разговор едва шел, и эти величественные физиономии, эти белые бороды, эта неподвижность и медленно струившийся дым создавали впечатление, что я присутствую на собрании богов на Олимпе, которым воскуряют фимиам.
Но одного взгляда на собрание было достаточно, чтобы это приятное видение исчезло; широкие круглые лица, подобные полной луне, черные брови, выгнутые дугой подобно аркам моста, черные, как и волосы, широко расставленные глаза, выступающие скулы, короткие сплющенные носы, большой рот — все это не имело ничего общего с Грецией и героями Гомера: я был кимвром, заблудившимся посреди гуннского племени.
По-видимому, и моим хозяевам стало казаться, что время тянется слишком долго: так как, по примеру арабов, один из них принялся его сокращать, рассказывая какую-то историю.

Рассказчик, предавшийся вдохновению, был мулла, мой сосед справа, высокий мужчина 60 лет с черной поседевшей бородой, с продолговатым лицом, на котором выступал длинный орлиный нос, разделявший черные глубоко сидящие глаза — человек, сильно отличавшийся от остального собрания и, несомненно, происходивший из какой-нибудь прибрежной деревни, где немало потомков киммерийской, таврской, готской, греческой и даже генуэзской народностей были вынуждены называть себя татарами.
Хотя я не понимал ничего из того, что он рассказывал, мне было интересно разглядывать и слушать его.
Его манера говорить медленно, выразительно, повторяя слова, прежде чем найти следующие, его поиск слов, причем кто-нибудь из собрания нередко подсказывал ему забытое выражение, все это воспринималось как его собственная импровизация.

Почти никаких жестов, едва заметное движение, которое должно зрительно помочь слову и мысли; полная противоположность восточным рассказчикам, жестикулирующим до такой степени, что они сами представляют свою историю в лицах.
Время от времени кто-нибудь осмеливался прервать его, чтобы пошутить или задать вопрос.

Что касается рассказчика, то он по-прежнему сохранял серьезность, несмотря на смех присутствующих, чьи вытянутые шеи, глаза, прикованные к рассказчику, и неподвижность, сходная с зачарованностью, могли бы стать сюжетом прекрасной жанровой картины.
Импровизатор, по-видимому, разделил свою историю на главы, так как он внезапно останавливался, уходил в себя на несколько минут, несмотря на явное нетерпение слушателей.
Эта история, прерываемая игрой на барабане, длилась вплоть до часа ужина: я не дослушал ее до конца; спрятанный между двумя муллами, моими соседями, я поглубже задвинулся в мой угол и, удобно опершись о подушку, уснул вплоть до момента, когда ощутил что-то вроде землетрясения...
Все собрание поднялось, чтобы скинуть свои громоздкие шубы; настал час праздника, и веселье охватило этих татар, которые обычно всегда сохраняют серьезность.
Для 18—20 присутствующих накрыли два стола: утиральники 10 локтей (локоть — 120 см. — Прим. пер.) длины переходили от одного к другому, образовав круг вокруг каждого стола.

Вошел слуга с большой деревянной миской и кувшином теплой воды и начались омовения, начиная с самого почетного гостя; настала и моя очередь: большой утиральник из грубого холста служил всем.
Этой церемонии посвятили немного времени, так как торопились перейти к еде.
На перевернутый табурет поставили большой медный поднос 4 футов в диаметре.

Каждый получил свою деревянную ложку; длинные ломти хлеба были разложены между каждой парой гостей, и ужин начался большого деревянного блюда, наполненного крупными бараньими костями, сваренными вместе с мясом и жиром: мулла взял первый кусок, и каждый набросился на них с аппетитом.

Мне досталось бы немного, если бы рассказчик, мой сосед, не позаботился обо мне; едва я начал есть, как блюд уже опустело.
Эти татары удивили меня непостижимой скоростью и с удовольствием, с которыми они поглощали огромные куски жира.
За первой переменой скоро последовало второе блюдо, состоявшее из отварных бараньих котлет, которые исчезли в мгновение ока, и блюдо было вскоре усеяно кусками полуобъеденных костей: впрочем, эти простые блюда были хорошо проварены.
На третью перемену нам подали суп с огромными кусками жирной говядины; ничего жареного.
Все ложки с жадностью устремились к общему котлу и когда в нем ничего не осталось, тотчас подали кипяченое молоко, в котором плавали маленькие кусочки теста, в которые были завернуты жирные кусочки. 
На пятую перемену торжественно появилось восточное блюдо — большая деревянная миска с рис тушенным в бараньем жире и украшенным изюмом.
От него ничего не осталось, не более чем от остальных блюд: аппетит татар сумел воздать ему честь.

Нашлись еще силы поглотить котел чорбы или вареного овса.
Чорба - это мелко рубленное мясо, сваренное с зерном (пшеницей или овсом) и тмином.
Кто побогаче, добавляет туда масло и пряности.
Чорбу готовят также из проса, сваренного в воде, куда добавляют катык или скисшее и загустевшее молоко.
Последнее блюдо сделало праздник полным: решили подать нечто похожее на щербеты Востока и Константинополя, для чего размачивали в течение 24 часов кусочки инжира в обычной воде, что придало им легкий сахаристый вкус.
В противоположность Востоку, это блюдо подали в глубоком сосуде с узким горлом и произошла борьба деревянных ложек, которые сталкивались и застревали в узком проходе.
Так завершилось пиршество, длившееся немногим более четверти часа; из напитков был подан только большой сосуд с водой, который переходил от одного к другому.

Мулла произнес слова благословения, затем началась церемония омовения рук, рта и бороды теплой водой.
Большой кусок мыла передавали из рук в руки, что было весьма кстати после жирной пищи.Когда поднос унесли, слуга подмел крошки с ковра, и музыканты вновь начали исполнение своих обычных пьес.
Ногайские татары не употребляют в пищу овощей; в их деревнях не разводят огородов, а держат лишь скотину и потому питаются лишь молоком, вареной бараниной и говядиной.

Среди блюд, не появившихся на столе, но широко распространенных, следует назвать каймак и брынзу, очень соленую. Каймак, блюдо восхитительное, получают, снимая раз за разом с кипящего молока жирную пенку и складывая ее в сосуд — это их масло.Было уже за полночь; я сделал знак моему хозяину, который сразу меня понял и, улыбаясь, отвел к себе.
Татарину не стоит труда приготовить постель.
Единственная его роскошь состоит в грудах матрасов толщиной в три дюйма, обтянутых ситцевой тканью с широкими разводами и сложенных втрое; из груды подушек, обтянутых той же тканью; из кучи плотных одеял подобных остальному.
В течение дня эти груды, сложенные в глубине комнаты, составляют ее богатство и украшение.

Таким образом, татарин может во мгновение ока приготовить дюжину постелей, которые он кладет одну подле другой на покрытом войлоком полу комнаты.
Мурзы, или татары побогаче, не довольствуются ситцем; у них все обтянуто шелком или атласом.

Я заснул, весьма довольный тем, что этот день уже кончился.
Разбуженный на заре моим хозяином, который совершал омовение и молитву, я высунул нос на улицу и испытал некоторое замешательство, увидев, что ветер принес снег и заморозки.
Потом успокоился и, в ожидании моего экипажа, присел погреться у огня, который уже пылал, распространяя приятное тепло в хижине, несмотря на окна без стекол и плохо пригнанные двери.


Мой хозяин присел рядом со мной, и вскоре его жена, еще одетая с вечера в праздничный наряд, тоже присела на корточки рядом с нами.


Лицо ее было приятным, хотя природа не забыла ничего из того, что характерно для ногайской породы: густые дугообразные брови, длинные волосы, черные и жесткие, зачесанные за уши и спускавшиеся на шею под покрывалом, в которое была закутана ее голова.
Большая голубая шуба, отороченная мехом, спускалась до колен.

Широкие турецкие панталоны из красной ткани с большими букетами скрывали ноги до щиколоток.
Разговор вращался вокруг того, как прошел праздник на женской и мужской половине, когда на пороге появилась дочь хозяина, девушка лет 15—16.

Она живо прогнала кота с уютного местечка у огня и сама присела на корточки, так что я имел возможность ее рассмотреть.Я не видел существа более тонкого и стройного: это была роза на стебле тростника, ибо она была красива.
Ее отец был из породы горских татар, черты которых почти греческие, а мать происходила из ногайского племени; из этого получилось смешение, не лишенное приятности.
От матери она унаследовала черные глаза и волосы, а также ее красивые брови; но ее лицо, овальное, а не круглое, досталось ей от отца, напоминая лица красивых гречанок из Керчи.
Стройной талией она также отличалась от ногайских татар.
На голове она носила фес (красную шапочку) с большим золотым галуном, а на шее — цепочку и мелкие монеты.
Длинное голубое платье, открытое спереди, стягивало талию; юбка и широкие турецкие панталоны дополняли наряд.
Она смотрела на меня с любопытством, да и я без устали рассматривал ее, когда доложили, что экипаж подан.

Пора было ехать; невежливо забыв мою красивую татарку, я поспешил грузить свой багаж.
Увидев этот обещанный и столь хвалимый экипаж, я едва поверил своим глазам — это была пара быков, запряженных в двухколесную повозку с козлами!
Как можно было неспешно тащиться в подобной повозке с такими скакунами в то время, как сверху поливал дождь со снегом?
Я отправился в Аргын пешком и прибыл туда в час пополудни, тотчас взял почтовый экипаж и вечером удобно разместился в Феодосии, в гостинице «Город Константинополь», которую содержат немцы."

При использовании  всех материалов  и фото в том числе, гиперссылка на сайт Странник Дори обязательна!

Зарегистрированные пользователи могут оставить здесь свои комментарии.